Неточные совпадения
Чарская отвечала ему только улыбкой. Она смотрела на Кити, думая о том, как и когда она будет стоять с
графом Синявиным в
положении Кити и как она тогда напомнит ему его теперешнюю шутку.
Аннушка была, очевидно, очень рада приезду барыни и без умолку разговаривала. Долли заметила, что ей хотелось высказать свое мнение насчет
положения барыни, в особенности насчет любви и преданности
графа к Анне Аркадьевне, но Долли старательно останавливала ее, как только та начинала говорить об этом.
Николай Васильевич был поставлен сестрицами своими «dans une position très delicate» [вочень щекотливое
положение (фр.).] объясниться с
графом Милари и выпросить назад у него эту роковую записку.
После Июньских дней мое
положение становилось опаснее; я познакомился с Ротшильдом и предложил ему разменять мне два билета московской сохранной казны. Дела тогда, разумеется, не шли, курс был прескверный; условия его были невыгодны, но я тотчас согласился и имел удовольствие видеть легкую улыбку сожаления на губах Ротшильда — он меня принял за бессчетного prince russe, задолжавшего в Париже, и потому стал называть «monsieur le comte». [русского князя… «господин
граф» (фр.).]
— Я не могу, — сказал он, — вступать… я понимаю затруднительное
положение, с другой стороны — милосердие! — Я посмотрел на него, он опять покраснел. — Сверх того, зачем же вам отрезывать себе все пути? Вы напишите мне, что вы очень больны, я отошлю к
графу.
Вологодским губернатором в это время был мой дальний родственник и друг моего дяди,
граф М.П. Это тоже ставило меня в несколько привилегированное
положение.
Григорьев тоже оказался жертвой своего хронического. безденежья. У него уже не было такого
положения, как в журнале
графа Кушелева и у Достоевских. Он вел жизнь настоящего богемы. А выручить его в трудную минуту никто не умел или не хотел."Фонд"и тогда действовал; но, должно быть, не дал ему ссуды, какая была ему нужна.
Там нашел я моего товарища по Дерпту, Бакста, который все еще считал себя как бы на нелегальном
положении из-за своих сношений с политическими эмигрантами, ездил даже в Эмс, где с Александром II жил тогда
граф Шувалов, и имел с ним объяснение, которое он передавал в лицах.
— Не знаю-с, что известно
графу, но я на днях уезжаю в Петербург и буду там говорить откровенно о
положении нашей губернии и дворянства, — сказал сей последний в заключение и затем, гордо подняв голову, вышел из залы.
Тема на этот разговор была у
графа неистощимая и весьма любимая им. Что касается до правителя дел, то хотя он и был по своему происхождению и
положению очень далек от придворного круга, но тем не менее понимал хорошо, что все это имеет большое значение, и вследствие этого призадумался несколько. Его главным образом беспокоило то, что Марфин даже не взглянул на него, войдя к сенатору, как будто бы презирал, что ли, его или был за что-то недоволен им.
Сначала он порывался было сейчас идти к
графу, снова напомнить ему об обмане Настасьи, представить ему свое несчастное и неестественное
положение в обществе и всю гнусность его поступка — украсть человека из родной семьи и воровски дать ему право незаконно пользоваться не принадлежащими ему именем, состоянием и честью. Но Михаила Андреевича удерживала клятва, данная родной матери, и страх мести со стороны Настасьи его матери за открытие тайны.
К тому же он был человеком, скрывавшим от самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так как он одному себе обязан был своим
положением, но
граф не высказывал ее так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
Первая же попытка молодой графини на поприще ходатайства перед мужем за одного просителя встретила со стороны
графа не только решительный и бесповоротный отказ, но даже ухудшила
положение дела, за успех которого ходатайствовала Наталья Федоровна.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его
положения; так как
граф за последнее время редко навещал Грузино, а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею и отвечал на ее давно уже надоевшие ему да к тому же еще пьяные ласки.
— Его сиятельство… приказали… туда не возить… кучер знает и… не поедет… — с видимым усилием отвечал слуга, оказавшийся тактичнее
графа и понимавший, в какое неловкое
положение он ставит ее сиятельство.
Граф Алексей Андреевич хорошо понимал причину этих выходок своей любимицы. Он, умудренный житейским опытом, ясно видел, что Татьяну Борисовну пора выдавать замуж, но во что бы то ни стало старался отогнать эту для него неприятную мысль, опровергая это внутреннее свое сознание чисто деланными искусственными рассуждениями и убеждениями самого себя вопреки действительного
положения дела, что «Танюша еще совсем ребенок».
Настасья Федоровна подошла к нему совсем близко. Она никогда не слышала его разговаривающим с нею таким образом. Значит,
положение ее относительно
графа изменилось окончательно, он узнал об этом, а потому и начинает с ней так разговаривать. Эта мысль подняла еще большую бурю злобы в ее сердце. Но он ошибается, она не сдастся без боя даже перед железною волею могущественного
графа!
Отрешившись от всех знакомств, товарищеских связей, бросив все посторонние занятия, он только и помышлял о том, как выйти ему из того тяжелого
положения, в какое он поставил себя своею опрометчивостью: одна надежда жила в его сердце, что его труды и усердие укротят, наконец, затаенный гнев на него всесильного
графа.
Граф (вновь смешивает прошедшее с настоящим).Много у нас этих ахиллесовых пят, mon cher monsieur de Podkhalimoff! и ежели ближе всмотреться в наше
положение… ah, mais vraiment ce n'est pas du tout si trou-la-la qu'on se plait a le dire! [ах, но по-настоящому это совсем не такие пустяки, как об этом любят говорить!] Сегодня, например, призываю я своего делопроизводителя (вновь внезапно вспоминает, что он уже не при делах)…тьфу!
Чем кончилось это дело, я не знаю, так как вскоре я оставил названную губернию. Вероятно, Чумазый порядочно оплатился, но затем, включив свои траты в
графу: „издержки производства“, успокоился. Возвратились ли закабаленные в „первобытное состояние“ и были ли вновь освобождены на основании
Положения 19-го февраля, или поднесь скитаются между небом и землей, оторванные от семей и питаясь горьким хлебом поденщины?
Он вспомнил, что всю ночь отгонял от себя мысль о появлении Савина, не только знавшего, но и бывшего в приятельских отношениях с действительным владельцем титула
графов Стоцких, отгонял другою мыслью, что успеет еще на следующий день со свежей головой обдумать свое
положение, и вдруг этот самый Савин, как бы представитель нашедшего себе смерть в канаве Сокольницкого поля его друга, тут как тут — явился к нему и дожидается здесь, за стеной.
В письмах к
графу Чернышеву, Фонвизину и своим родственникам он живо изображает затруднительность своего
положения.
Вероятно, он приехал с тем, чтоб оглядеть местность, разузнать
положение и, вероятно, крепко рассчитывал на действие этих десяти тысяч рублей перед нищею и оставленною всеми Наташей. Низкий и грубый, он не раз подслуживался
графу N, сластолюбивому старику, в такого рода делах. Но он ненавидел Наташу и, догадавшись, что дело не пошло на лад, тотчас же переменил тон и с злою радостию поспешил оскорбить ее, чтоб не уходить по крайней мере даром.
Граф сидел в гостиной, окруженный дамами, которые являли собою лучший букет элегантного Славнобубенска. Ни тени какой бы то ни было рисовки своим
положением, ни малейшего намека на какое бы то ни было фатовство и ломанье, ничего такого не сказывалось в наружности
графа, спокойной и сдержанно-уверенной в своем достоинстве. Он весь был в эту минуту олицетворенная польско-аристократическая вежливость и блистал равнодушною, несколько холодною простотою.
— Мать родом англичанка, вышла замуж за итальянского
графа Марифоски, который ее обобрал и бросил… Говорят, они теперь находятся в очень стеснительном
положении.
— Меня
граф хочет прогнать! — сказала мне она с громким смехом, когда кавалькада выезжала со двора, — стало быть, ей было известно ее
положение, и она понимала его…
Граф заходил из угла в угол и стал молоть пьяным, путающимся языком какую-то чушь, которая, в переводе на трезвый язык, должна была бы означать: «О
положении женщин в России».
Она бравировала и кокетничала своим нахальством, своим
положением «при
графе», словно ей было неизвестно, что она уже надоела
графу и что последний каждую минуту ждал случая, чтоб отвязаться от нее.
Ужели они объяснились, и, писанные ею под влиянием раздражения на князя Лугового за слова, сказанные в Зиновьеве, одинаковые письма к князю и к
графу Свиридову дошли до сведения их обоих. Это поставило бы ее в чрезвычайно глупое
положение.
После недели ожидания в состоянии ее духа произошла реакция — она более спокойно стала обсуждать свое
положение и, если припомнит читатель, дошла до мысли, что есть способ окончательно отразить удар, который готовился нанести ей
граф Свянторжецкий.
Австрийский посол
граф Эстергази, некогда лучший друг канцлера, стал требовать не только исполнения договора, но еще и того, чтобы Россия всеми своими силами помогала Марии-Терезии. Скоро понял он, что от Бестужева ожидать ему нечего, перешел на сторону Шувалова и Воронцова и из приятеля сделался злейшим врагом канцлера. Барона Черкасова, доброго помощника и советника, не было уже в живых. На стороне Бестужева оставалась одна великая княгиня, но в настоящем ее
положении она могла мало принести ему пользы.
Положение же
графа Алексея Григорьевича среди всей этой интриги для людей не посвященных во все тайны придворной жизни, казалось неизменившимся.
В Москве, во время описанных нами коронационных торжеств, произошло событие, небывалое в русской истории, доставившее
графу Разумовскому исключительное
положение при императрице,
положение, которое не занимал ни до него, ни после него ни один из временщиков русских.
—
Граф намекнул на это более чем прозрачно… Он описал ему печальное
положение ордена и прямо заявил, что единственная надежда рыцарей, это надежда на помощь его величества. Он стал умолять государя употребить хотя ничтожную долю его необъятных средств на защиту ордена, оказав таким образом громадную услугу и христианству, и монархиям.
— Если откровенно сознаться, господин аббат, известие это, хотя и поразило меня своею неожиданностью, но не особенно огорчает. Вы понимаете, конечно, что только безвыходное
положение заставило меня согласиться на этот брак. Чужое имя
графа Свенторжецкого, легкомысленно мною купленное в Москве, не окончательно убило во мне понятия о чести, о нравственном и безнравственном…
Сестренцевич, поставленный в крайне неловкое
положение, обратился за советом к Куракину, который, настроенный своим секретарем,
графом Свенторжецким, — орудием иезуитов, посоветовал митрополиту протестовать против резолюции, сославшись на то, что все епископы оскорблены ею.
Граф Казимир Нарцисович Свенторжецкий и после изменившегося своего
положения в финансовом и общественном отношении продолжал жить на Васильевском острове, в доме сестер Белоярцевых.
Граф Литта был в
положении бумажного змея, свободно летающего в поднебесьи на слабо натянутой бичевке, конец которой держал в своих руках аббат Грубер и каждую минуту мог начать наматывать ее на руку и спустить змея с неба на землю.
Доклад патера Билли о желании Ивана Павловича Кутайсова посватать
графа Свенторжецкого и фрейлину Похвисневу доставлял с одной стороны возможность провести в придворные сферы еще одного лишнего приверженца, который, по своему материальному
положению, всецело зависел от ордена.
В таком
положении были дела
графа Свенторжецкого, когда прибыло посольство мальтийских рыцарей, а с ним и Владислав Родзевич, с которым
граф познакомился в Риме, в период самого разгара траты русских денег, и сошелся на дружескую ногу.
При таком
положении дел, аббат Грубер находил самых деятельных для себя пособников и среди являвшихся в Петербург французских эмигрантов, пользовавшихся большим влиянием в придворных сферах, и среди польской партии, с
графом Илинским во главе.
Ее
положение при дворе спасало ее от грустных последствий такого подчинения —
граф не смел воспользоваться им, боясь светского скандала.
— Она рассказала ему о его стесненном
положении… И он тотчас же согласился заняться устройством его судьбы… Он даже подумал при ней вслух: «Хорош,
граф, беден, — это и надо».
Когда Сигизмунд Нарцисович в сердцах плюнул,
граф не переменил своего
положения и только покосился на то место ковра, куда полетел плевок Кржижановского.
В это время в комнату вошел лечивший
графа доктор. Он с удивлением, почти с ужасом созерцал эту сцену, которая осложняла и без того опасное
положение его пациента.
Вслед за этим балом вскоре же начались сборы новобрачных за границу.
Граф устроил так, что поездка его имела дипломатическую цель, это давало ему прекрасное
положение при иностранных дворах, а также и делало экономию. Княгиня, узнав об этом, сказала только...
Гости переглянулись и один по одному тихо вышли. Княгиня их не удерживала. Она осталась вдвоем с
графом, который тоже не совсем был доволен своим
положением и не знал, что делать с разгневанной княгиней. Он, я думаю, был только очень рад, что женится не на ней, а на ее дочери.
Графиня Антонида страшно оскорбилась произведением Дон-Кихотовой музы: напоминание о бедственном
положении ее мужиков, о котором она никогда не желала слушать и которым ей в последнее время так часто досаждала княгиня Варвара Никаноровна, привело ее в ярость, под влиянием которой она немедленно же отослала письмо Рогожина к начальнику столицы с просьбою защитить ее от «нестерпимого нахала», а вместе с тем позвала
графа и принесла ему горячую жалобу на его тещу.
Были в то время толки (и до сих пор они не прекратились), будто
граф Алексей Орлов, оскорбленный падением кредита, сам вошел в сношения с самозванкой, принял искреннее участие в ее предприятии, хотел возвести ее на престол, чтобы, сделавшись супругом императрицы Елизаветы II, достичь того
положения, к которому тщетно стремился брат его вскоре по воцарении Екатерины [М. Н. Лонгинов в статье своей «Княжна Тараканова», напечатанной в «Русском вестнике», 1859 г., № 24, говорит, будто Алексей Орлов еще в январе 1774 года, то есть за десять месяцев до получения повеления Екатерины захватить самозванку (12 ноября 1774 г.), посылал к ней в Рим офицера Христенека с приглашением приехать к нему и что таким образом он в 1774 году играл в двойную игру.
Графиня Пиннеберг приняла его недоверчиво. Она не высказывалась ему и тогда, как Христенек стал уверять «ея светлость» о преданности к особе ее
графа Алексея Григорьевича и о живейшем участии, какое он принимает в ее
положении. Она прекратила разговор, заметив, что
графу надобно высказываться яснее.